Афанасий Коптелов - Дни и годы[Из книги воспоминаний]

Когда он был подарен? Вероятно в середине тридцатых годов. Заметив, что я исподволь собираю вырезки для статьи «В.И. Ленин в творчестве народов Сибири», Зина как бы подбадривала: «Да, да, о нем-то и надо писать». А что писать, кроме задуманной статьи? Что подскажет сердце, что будет по силам. Конечно, в те годы я даже и не смел думать о романе, посвященном его жизни и великим делам. Да и она не предполагала, что со временем будет перепечатывать для меня многое из комплекта «Искры», из газет и журналов, выходивших на рубеже века, из архивных документов о народной жизни, о самом Владимире Ильиче, о его друзьях и недругах, о рабочих кружках и становлении партии нового типа. Все это придет позднее. Но в ее сознании, несмотря на драматические потрясения тех лет, наступали решающие перемены. Мы жили с думами о Ленине.

Однажды директор второй железнодорожной школы, где Зина вела начальные классы, Алексей Петрович Супонин попросил ее после уроков остаться для разговора наедине. Закрыв кабинет поплотнее и испытующе глядя в ее глаза, он спросил не думает ли она о партии? Не пора ли ей…

— Ой, что вы! — вырвалось у нее, и кровь горячей волной прихлынула к лицу. — Много раз… Но меня ведь…

— Думаете могут не принять? А отчего такое опасение? Подвигайтесь-ка поближе к столу, потолкуем по душам.

— А может… Лучше завтра…

— Можно и завтра. Только я не вижу повода вам-то волноваться. Мы же вас знаем. И в райкоме меня спрашивали: почему в ячейке мала женская прослойка?

— Ну, если только для прослойки… Тогда я сразу…

— Да нет, нет. В райкоме, — подчеркнул директор, — читали ваши статьи в газете да, и вообще… Лучше уж сегодня. А то вы не уснете до утра. А в школу нужно с ясной головой…

Алексея Петровича Супонина по тем драматически-сложным годам считали смелым человеком. В школе у нескольких учительниц были арестованы мужья. Чуть ли не половина коллектива — «жены врагов народа», будто он, Супонин, специально подобрал и «пригрел» таких.

— Не подбирал, конечно, — ответил проверявшему кадры с особой придирчивостью. — А увольнять их не буду. Ни одной.

— Ну, ну… — проверяльщик ужесточил голос. — Смотри. И думай. Ведь — жены. Могли участвовать. Не зря же таких из квартир выселяют, город очищают. Как бы тебе дело не повернулось боком…

— А какое «дело»? Надо думать, говорите? А я тысячу раз подумал. Ежели по-человечески, то дело одно — у всех у них ребятишки. Сегодня матерей уволю — завтра детишек кормить нечем. С голоду перемрут.

— Вон куда заворачиваешь! Клевету плетешь. Никто у нас с голоду еще не умер.

— Если так… — у Супонина перехватило горло. — Увольняйте меня. Лучше в лесорубы пойду, а пострадавших баб не уволю.

— Какой ты сердобольный!

— Какой уж есть…

И вот в такой-то обстановке — заявление Зинаиды Коптеловой о вступлении в партию? Первую рекомендацию ей дал сам Супонин. Вторую она получила у соседки по квартире, жены писателя Николая Кудрявцева, которая сама была учительницей, только в другой школе. А к кому третьему обращаться? Мы вместе пошли к Никандру Алексееву. Уж он-то знает нас обоих. Еще в Бийске бывал у нас в семье. И здесь, в Новосибирске, много раз пил у нас чаек. Случалось говорить о многом, в особенности вдвоем с ним у охотничьих костров.

Он жил на Бийской улице, в глубине двора, в маленьком деревянном домике, принадлежавшем охотничьи кооперации. Перед его крылечком был прилежно обработанный огородик. На кустах помидоров, зрели крупные рубиновые плоды, выращенные из семян, которые он взял у нас в Бийске. Мы вошли в малюсенькую кухоньку. Нас встретили по-дружески. Никандр, догадываясь о цели нашего визита, провел гостью в кабинетик и поплотнее закрыл дверь. Дать кому-либо рекомендацию в партию в те драматические годы было делом особенно ответственным и даже рискованным. Вот и нужно было расспросить Зину о многом. Вступление в партию в те годы являлось ответом на урон, который она несла при многочисленных арестах «изменников и предателей», как считали многие. И Зина, и я безгранично верили Сталину, восхищались его жизнью, его краткими речами, весомыми словами, которые он, словно каменщик, укладывал в строго очерченное здание. Позднее поэт точно выразит наши думы: «Мы так вам верили, товарищ Сталин, как, может быть, не верили себе». Мы верили потому, что в своем увлечении строительством новой жизни забыли его слова, сказанные 17 июля 1930 года на ХУ1 съезде ВКП(б):

«Некоторые товарищи думают, — говорил он, — что главное в наступлении социализма составляют репрессии, а если репрессии не нарастают то нет и наступления. Верно ли это? Это, конечно, не верно.

Репрессии в области социалистического строительства являются необходимым элементом наступления, но элементом вспомогательным, а не главным».

Беда в том, что этот страшный элемент становился главным, но мы продолжали верить в Сталина.

В сознании преданных родине людей он уже был вождем и учителем. Единственным. Его даже называли отцом родным, сравнивали с солнцем. На первых полосах газет каждый день появлялись рапорты не Центральному комитету партии, а лично ему. Наши поэты Никандр Алексеев и Василий Непомнящих написали своеобразные оды — пространные письма. Один от горняков Кузбасса, другой от народа Горного Алтая.

А когда закрадывалось сомнение в законности исчезновений еще вчера именитого в партии человека, Зина говорила: «Сталин не знает. Нет, нет, не знает он. Это бесчинствуют другие. А когда узнает, разберется». Поступали жестоко и безжалостно. Но, видимо, так необходимо. Вон даже Горький назвал статью: «Если враг не сдается, его уничтожают». А уж Горькому-то нельзя не верить.

Но главное — трагическое соседствовало с героикой. Из небытия встал Кузнецкстрой. Радовала страну Магнитка. Как на великом торжестве гудели паровозы Турксиба. Были челюскинцы. Были папанинцы. Были удивительные перелеты наших авиаторов через Ледовитый океан в Америку. Менялись сами люди. В кишлаках Средней Азии горели на кострах скинутые паранджи. По призыву подруг садились девушки за руль трактора. По рукотворным каналам, прорытым в бывших пустынях, струилась живительная вода. Чудо за чудом! Откуда это? Кто вдохновил на трудовые подвиги? ОН. Разве можно было не преклоняться перед ним?..

… За филенчатой дверью шелест голосов.

Вера Ивановна, глянув на дверь, махнула рукой:

— Видать, надолго секреты разведут. А мы самоварчиком займемся.

Подожгла березовые лучинки, поверх них положила древесный уголь, сунула трубу в печное отверстие, и самовар ожил, забормотал. Вера Ивановна провела меня в столовую. Там, похвалив дочку Леночку за прилежание, погладила ее белые, как лен, волосы: